"Дети в блокадном Ленинграде"

Наше пропитание предопределено на всю декаду. Каждый утром, днём и вечером получит немного еды. Пусть совсем, совсем немного — но всё же получит. И в этом теперь есть уверенность. А это великое дело, когда есть уверенность.
Притрагиваться к пайку в неположенное время запрещено под страхом самой суровой кары. Такой карой является мамино ледяное молчание. Один раз отец, придя с работы особенно голодным, съел на ужин свой трёхдневный рацион. Видимо, ему так нестерпимо хотелось есть, что он, как вошёл в комнату, так, прямо не раздеваясь, устремился к шкафу и в один миг проглотил содержимое трёх кулёчков. На другое утро мама, отделяя ему половину своего мизерного завтрака, не отозвалась ни на одно его словечко. И так было день, два, три, неделю... Папа с трудом заслужил прощение.
Правда, все мы втайне ему сочувствовали и подкармливали отца из своей доли...
Э. Фонякова «Хлеб той зимы»

***
Я положил на стол записку, отыскал свою палочку — теперь многие ходят с ними. Сил-то нет, а с тросточкой легче на ногах держаться. Раньше только старые люди ходили с тростями, а теперь — даже ребята.
Опираясь на палочку, я вышел на улицу. Дул колючий, холодный ветер. Стаи снежинок бежали по дороге, сталкивались, лохматили гребни сугробов. Сначала я двигался ничего. Когда разошёлся, то даже на тросточку мало опирался. Изредка в позёмке возникали и таяли прохожие. Как-то раз, уже у Строгановского моста, я увидел грузовик. Он буксовал на снегу. Я хотел попросить шофёра, чтобы подвёз немного, но грузовик перед самым моим носом тронулся.
Силы мои быстро убывали. На Кировском проспекте, у большого серого дома, возле амбразуры для пулемёта и дальше, стояла очередь. «Булочная», — догадался я и
отвернулся — карточка осталась у мамы, а запастись хоть малюсеньким кусочком хлеба на дорогу я не сумел. Я всё шёл и шёл по тропинке, которая вилась по заснеженному проспекту.
В. Дубровин «Мальчишки в сорок первом»

***
Это была та же улица, но как зловеще она преобразилась! Та сторона, на которую вышли Анна Васильевна и Катя, была погружена в абсолютную тьму. Но вся середина улицы и противоположная её сторона были залиты ярким лунным светом. Дома казались совершенно белыми в этом мёртвом свете. Снег, покрывающий мостовую, ослепительно блестел. Тень от баррикады лежала на нём как чёрное кружево. А наверху — небо, тоже совершенно чёрное, и на нём ослепительно сияла огромная, яркая, беспощадная луна, сообщница врага. И улица лежала обнажённая и беззащитная под этим безжалостным светом.
Анна Васильевна и Катя немного помедлили у границы света и тени, потом быстро вышли из темноты и побежали по освещённому пространству. На бегу АннаВасильевна повернула голову и ещё раз по-хозяйски оглядела дом. Взгляд её быстро скользнул по тёмным окнам. И вот наверху, на третьем этаже, она заметила узкую золотую щель — неплотно задёрнутую штору. Она остановилась. «Опять у Левитиных, безрукие какие-то! Который месяц затемнение, а всё не могут наладить. На, Катя, держи. Беги с ним в убежище, я сейчас приду…» Её крупная фигура уже исчезла в темноте, а Катя растерянно стояла, прижимая к себе ребёнка.
В зловещей тишине, под ярким, беспощадным лунным светом она была совсем одна с чужим ребёнком на руках.
Т. Цинберг «Седьмая симфония»
На цыпочках она направилась в уголок за этажерку, заглянула в коробку. Котёнок серым комком неподвижно лежал в ней. Майя очень испугалась: вдруг он умер, пока её не было?.. Поднесла лёгкий комок к уху и услыхала, что он еле-еле посапывает, даже не посапывает, а посвистывает. На клочке ваты рядом с ним лежала крохотная корочка. Он к ней не притронулся, корка засохла, а котёнок был голодный. Девочка слегка потормошила его. Котёнок пискнул. Она обрадовалась, нежно подышала на него. Он зашевелился, стал принюхиваться. Она видела узкую полоску туманного глаза, оглядела его со всех сторон, поднеся к замёрзшему оконцу. Он ей понравился. Шерсть подсохла, выпрямилась, он стал прехорошеньким. И вовсе не казался противным крысёнком. Она сидела на корточках перед коробкой, баюкала, шептала ему нежные прозвища. Он запищал, наверное хотел есть. А у них на двоих две засохлые корки и чайная ложка затхлой крупы. Правда, если размочить хорошенько корки, они с нимирасправятся.
Майя живо принялась за дело. Она разломила корки на крохотные кусочки. Взяв одну, принялась добросовестно её жевать, боясь ненароком проглотить. Тёплой черноватой кашей она кормила его, заталкивая жижу ему прямо в рот. Он отворачивался, давился, плакал. Со слезами плакал. Вот глупый котёнок, плачет, а ей скулы свело от желания проглотить эту жижу.
Л. Никольская «Должна остаться живой»